Недетские дороги войны

Николай Аникеев с братом Владимиром в родной деревне. Фото из личного архива

С братом Владимиром и моим младшим сыном Кириллом стоим перед памятником-стелой моим односельчанам, павшим за свободу Родины в 1941-1945 годах. Внимательно вчитываемся в 33 фамилии земляков, среди которых имена моего отца, его брата и многих других наших родственников...

Мемориал погибшим жителям деревни Островчицы. Фото из личного архива

Родной дом

Родился я на Гомельщине, в большой деревне Островчицы. Деревня находится на возвышенности, со всех сторон ее окружают речушки, впадающие в Березину.

Деревня Островчицы существует и сегодня, только жителей стало меньше. Фото из личного архива

В деревне было сто дворов и около 500 жителей. Работала огромная паровая мельница, обслуживая весь район. Ее построил на свои деньги в 1920-1930-х годах мой дедушка Ефим Бобрик. Он купил в Финляндии паровой локомотив и на санях в лошадиной упряжке доставил его в деревню. На территории мельницы стоял жилой дом для семьи и хозпостройки. У них с бабушкой Ульяной было 10 детей: шесть мальчиков и четыре девочки, по тем временам - обычное дело. Беда пришла неожиданно. Дедушку объявили кулаком и отправили в Сибирь, а мельницу экспроприировали в пользу государства.

К его дочери Анастасии отправили сватов от семьи Аникеевых. Мои родители поженились, потом родились мы: Саша, Николай и Володя. Отец к тому времени работал заведующим сельмагом.

Анастасия Аникеева в войну осталась с тремя малолетними детьм. Фото из личного архива

Весной 1941 года жизнь в деревне текла размеренно: грело солнце, народ готовился к посевной, дети играли на улице. Саша катался на папином велосипеде, бабушка готовила вкусности, ожидая прихода внуков. На Пасху люди гуляли в праздничной одежде, девки и бабы под гармошку пели песни и водили хороводы, мужики играли в «поддавки» пасхальными яйцами.

Война началась

Весной 1941 года в деревне расквартировались военные. В нашем доме остановился полковник. В округе строили укрепительные сооружения. Во дворе у нас построили блиндаж. В первые дни войны, когда начались бомбежки, все укрывались в нем. Воздушные бои шли почти ежедневно. Два наших сбитых самолета с черным шлейфом дыма упали вблизи деревни.

Отец ушел на фронт добровольцем. Моей маме Анастасии тогда было 26 лет, у нее на руках остались трое маленьких детей и пожилая бабушка.

Ефим Аникеев ушел на фронт добровольцем и погиб под Берлином. Фото из личного архива

Немцы в деревне

С первыми заморозками и снегом войска устремились на восток. Разносились надрывные команды, крики и стрельба. Рвались снаряды, поднимая комья грязи. Ржали напуганные лошади и мычали быки. Мама запрягла в телегу корову, впопыхах собрала все необходимое, посадила нас и направилась в лес за деревней. Бабушка осталась: она категорически отказалась уезжать. В лесу люди сооружали шалаши и разводили костры.

Через несколько дней из рупора на ломаном русском языке раздались призывы вернуться домой и заниматься прежней работой. В случае отказа угрожали бомбежкой. И люди вернулись - не умирать же с голоду.

Проходившие по деревне немцы часто забегали в дома, требуя куриные яйца, сало и «шнапс». Летом наш дом заняли четыре немецких офицера, семью выгнали в сарай. Бабушка возмущалась и называла их сволочами.

В конце лета жителей восточной части деревни под охраной немцев и полиции погнали на запад. Мы слышали душераздирающие прощальные крики, плач детей. Лаяли овчарки, конвоиры стреляли из автоматов над головами, отгоняя людей, которые старались передать что-либо из продуктов. В этой толпе были две мамины старшие сестры с маленькими детьми.

Путь в неизвестность

Через несколько дней появились солдаты полевой жандармерии. На груди у них висели бляхи с изображениями черепа и скрещенных под ним костей. Всех стали выгонять из домов. Мама запрягла в телегу корову, набросала теплых вещей, продуктов, посадила нас и бабушку. Начался путь в неизвестность.

Измотанные холодным ветром и морозом, мы остановились в безлюдном маленьком селе Старина. С несколькими семьями мы разместились в уцелевшей хате, затопили печь. Рано утром женщины начали печь хлеб из найденной в чулане муки, но нас погнали дальше. До сих пор вспоминаю этот оставленный в печи хлеб.

Весь день нас гнали, и только к вечеру мы остановились в очередной деревне. Мне помнится покрытая снегом земля, пронизывающий тело морозный воздух, кровавый закат и крики полицаев, приказывающих отделить детей от взрослых. Толпа громко зароптала, женщины с криками «Не отдадим!» заняли оборону. Потом конвоиры загнали всех во двор с огромным сараем. Люди разожгли костер, сварили суп из собранных по котомкам продуктов. Ночью украли нашу корову. Было безумно страшно и грустно, что нет больше нашей спасительницы и кормилицы.

В двухэтажном бревенчатом доме рядом жил офицер-венгр. Он часто уезжал на своей грузовой машине, а его денщик в это время наводил порядок в доме. Он брал воду из колодца во дворе и часто клал рядом на столб буханку эрзац-хлеба с пачкой маргарина. Уходя, он показывал на него рукой. Делили на всех.

Вскоре нас погнали в другое место. Маленького Володю мама несла на руках. Я держался за ее юбку, Саша и бабушка с пожитками в мешках за плечами плелись за нами. Толпа стариков, женщин и детей растянулась на несколько километров. На обочинах дороги лежали запорошенные снегом тела наших солдат.

С трудом добрались до маленькой деревни Язвинцы в густом хвойном лесу.

Накануне ночью мы узнали, что утром всех будут сортировать - возможно, для отправки в Германию. Мама подняла нас, и мы побежали. По дороге я упал в ручей. К утру мы добрались до места, где в шалашах ютились люди. Нависшая опасность сплотила всех.

На волосок от смерти

После падения в ледяную воду я заболел и с высокой температурой лежал в бреду. Бабушка и мама поили меня чаем из листьев и веток брусники, малины, ежевики. Через некоторое время болезнь отступила. Дед Семен тогда сказал: «Ну, Настя, твой малыш будет жить долго».

Бабушка как-то объявила, что уходит домой: «Я отжила свое, хочу умереть в собственной хате». Это были ее последние слова. Мы плакали, умоляли не делать этого. Такой она осталась в нашей памяти.

Чтобы выжить, люди по ночам ходили на поля соседних деревень, раскрывали заготовленные осенью бурты с картошкой. Это было очень опасно: бурты обваливались или могли застрелить полицаи.

Как-то появился отряд немцев с полицией, слышались частые выстрелы. Пронесся слух, что убивают немощных. Ко мне и еще одному мальчишке подъехал офицер на лошади. Он поставил нас под высокую ель и направил на нас пистолет. Мама, ползая по земле, умоляла не стрелять в детей. Он на ломаном русском языке приказал всем вернуться в ближайшую деревню, а сам уехал.

Лед и пули

Со всех мест началось движение, но не в деревню, а глубже в лес.

Помню, мы шли по большому броду, покрытому тонким льдом. Шедший впереди офицер прыгал с кочки на кочку. Ему это удавалось, он был не такой истощенный, как мы. Многие проваливались, не могли выбраться. Мама несла маленького Володю, цепляясь одной рукой за хилые березки, я держался за ее юбку, Саша шел впереди. Раздались выстрелы - немец сзади стрелял в немощных и отстававших. Лес наполнился криками и стонами, вода стала красной. Обезумевших от страха людей гнали вперед, все были мокрые и в грязи. Добрались до деревни Ковчицы. Там немцы разогнали нас по уцелевшим домам.

Не считали за людей

Летом по домам ходили немцы в поисках детей до 15 лет, отнимали их и увозили: прошел слух, что для забора крови. В нашу хату зашел офицер с переводчицей в военной форме, в руке у него был стек. Осмотрев всех, он указал на меня. Переводчица спросила, сколько мне лет. Мама ответила, что я болею тифом, и они быстро ушли. Немцы очень боялись этой болезни.

В один из осенних дней всех выгнали из хат на улицу. Из автомобильных репродукторов неслась наша и веселая немецкая музыка. В перерывах звучали призывы поехать в Германию «за прекрасной жизнью». Девушки и молодые женщины одевались под старух и мазали лица грязью. Но это помогало не всегда. На улицах стоял плач и были слышны прощальные песни увозимых на телегах женщин.

«Наши идут!»

Однажды, проснувшись, мы увидели за окном много машин, танков с крестами, а в хате немецких солдат. Они топили печь, сушили портянки и шепотом говорили женщинам: «Матка, скоро будут русские».

В полдень началась стрельба, взрывы - кругом паника. Немцы спешно покидали деревню. Мы с братом Сашей спрятались в сарае и вернулись домой с наступлением затишья. По округе неслись радостные крики: «Наши идут!»

Люди со слезами на глазах ринулись к главной дороге, по которой нескончаемым потоком двигались советские танки, машины, повозки, шагали утомленные воины. Все обнимались с ними, бросали под ноги и на технику свежие цветы. Мама просила смотреть внимательно: может, мы увидим своего папу. Но это было, увы, тщетно. Солдаты передали нам хромую лошадь. В дальнейшем она очень нас выручала. Тогда мама быстро запрягла лошадь в телегу, побросала в нее вещи, и мы отправились в путь домой.

Новая жизнь

После долгой дороги мы наконец увидели свою израненную деревню. Наша хата была частично разрушена, и под ней был вырыт блиндаж. Мы радовались и такому.

В деревню возвращались выжившие сельчане, в основном женщины с детьми и старики. Готовили землю к пахоте. Мама запрягала лошадь, бабы становились за плуг, с песнями пахали свои сотки по живой очереди.

Мы с братьями ремонтировали дом, строили красивый забор из досок и колотых бревен, делали гвозди из проволоки.

Стали приходить фронтовые письма-треугольники и деньги от папы. В них он обращался к каждому из нас с назидательным советом - «учиться, учиться и учиться».

Практически все наши игры были связаны с войной. В блиндажах и траншеях мы находили боеприпасы и порох. Взрослые нас ругали, отчитывали, но что поделаешь! Многие ребята из-за этих опасных игр стали инвалидами, кто-то погиб.

Днем мы играли в лапту и городки, а вечером стреляли из оружия. Но потом из района приехал милиционер Ковальчук и прекратил этот «разгул». Все оружие он собрал, а мальчишкам раздал… подзатыльники. Досталось и мне за мой «шмайссер».

По вечерам милиционер играл на скрипке. Собиралась молодежь. Девушки хватали нас и учили танцевать. Жизнь налаживалась: Саша ходил во второй класс, я готовился пойти в первый.

«Жить, чтобы помнить»

В начале марта сосед Кузьма Афанасенко занес похоронку на отца с извещением о «геройской гибели 22 апреля 1945 года под Берлином». Там он и покоится на братском кладбище. Тогда словно земля ушла из-под ног. Мы ревели как никогда: трудно было представить нашу дальнейшую жизнь без отца. Мама вернулась домой вечером, с небольшим мешочком муки и буханкой хлеба. Прочитав похоронку, смахнула скатившиеся по щекам слезы и прижала нас к себе со словами: «Надо жить, чтобы помнить!»

Анастасия Аникеева продолжала жить в деревне, сыновья к ней часто приезжали. Фото из личного архива

Мы рано выросли, помогая взрослым восстанавливать мирную жизнь и не забывая главный наказ отца - «учиться, учиться и учиться».

День Победы все встретили радостно: обнимались, целовались, танцевали, гармонисты рвали меха, играя веселую музыку. Вот она - ПОБЕДА! Как же мы ждали этот день!

Николай Аникеев.